«Историческое возвращение!» гордо гласит афиша камерной выставки в вестибюле и на лестничной площадке Музея истории Еревана. И у них действительно есть все основания для гордости.
Недавно я писал о прекрасно резной воротной двери армянского монастыря, разрушенного турками, которая после долгого и сложного пути в итоге оказалась в Армении и заняла место в Историческом музее. Этот новый экспонат — створка ворот — хотя и не имеет столь драматичной истории, прошёл похожий извилистый путь.
Ворота были украдены в конце 1980-х годов, во время распада Советского Союза, в кавказской смуте раннего, хаотичного этапа конфликта в Нагорном Карабахе, из монастыря Ахпат на севере Армении, ныне объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО. Одна из её створок была тогда приобретена нью-йоркским коллекционером, а затем появилась из его наследства на ярмарке искусства Frieze Masters 2025, а позже на аукционе лондонской галереи Sam Fogg. Именно там на неё обратили внимание специалисты Министерства культуры Армении, которые в тот момент занимались приобретением картины Аршила Горки — также представленной сегодня на выставке. В декабре они приобрели её за 450 000 долларов. С 3 апреля она экспонируется на временной выставке в Историческом музее и вскоре будет включена в постоянную экспозицию.
Ворота были изготовлены из орехового дерева, которое хорошо подходит для резьбы, позволяет создавать богатые по деталировке текстуры и глубокий рельеф, а также отличается высокой прочностью и устойчивостью к короблению, растрескиванию и усадке. Сохранилось всего восемь таких армянских ореховых дверей — одна из них это как раз ворота монастыря Мшо св. Георгия, упомянутые выше.
Датировка ворот 1188 годом основана на том, что их мотивы соответствуют декору главной церкви монастыря Ахпат — Сурб Ншан (Святой Знак), которая была тогда повторно освящена и где они первоначально находились. По преданию, храм, основанный в 976 году, в этот период был расширен зодчим Трдатом, которого позже пригласили в Константинополь для ремонта купола Святой Софии.
Период рубежа XII–XIII веков был золотым веком монастыря. Лорийская область, граничащая с Грузией, где он расположен, была в 1185 году отвоёвана у сельджуков курдско-армянскими военачальниками грузинской царицы Тамары — Иванэ и Закаре Закарянами, которые получили её в лен. Чуть севернее они создали свой центр власти в Ахтале. Последующее столетие стало временем мира и процветания для всей Армянской горной страны. В эти годы монастырь превращается из простого монастырского комплекса в монументальный ансамбль, каким мы видим его сегодня.
Армения, отвоёванная у сельджуков Закарянами на рубеже XII–XIII веков (жёлтым цветом), с границами современной Армении, обозначенными красным. До мусульманских завоеваний историческая Армения простиралась значительно дальше на юг, охватывая озеро Ван и доходя до предгорий реки Тигр.
В увеличенном фрагменте ниже хорошо видны упомянутые в тексте места: Ани, бывшая столица (захваченная сельджуками в 1064 году, но ненадолго возвращённая Закарянами в 1199), Лори-Берд, центр провинции Лори, Ахтала — центр власти Закарянов, монастыри Ахпат и Гандзасар, а также Джуга, чьи тысячи средневековых хачкаров были уничтожены азербайджанской армией в 2006 году.
До 1191 года, то есть до полного освобождения Лорийской области, даже армянская династия Киурикидов — боковая ветвь Багратидов, правившая этим регионом до сельджуков и основавшая Ахпат и другие монастырские центры в X веке — расширяла монастырский комплекс: в 1185 году княгиня Мариам заказала большой гавит Мариамашен (нартекс), который также служил усыпальницей её семьи. Внутренние ворота, ведущие отсюда в церковь, — это как раз те, панель которых сегодня выставлена.
В это время Ахпат стал одним из важнейших интеллектуальных центров и фактически университетом всей Армении. Здесь преподавал учёный и поэт Ованес Имастасер (ок. 1050–1129). Этот период также является золотым веком скриптория Ахпата, когда была создана одна из самых прекрасных армянских рукописей — Ахпатское Евангелие.
Изощрённое богословское мышление этой эпохи отражается и в иконографии ворот.
Выставленная створка ворот может быть правильно понята только вместе со своей парной частью. Она находится у частного коллекционера в Бейруте, с которым армянское государство сейчас ведёт переговоры о покупке. Пока что в экспозиции представлена фотография того же размера.
В центре обоих створок ворот находится «живой крест» — крест, из которого прорастают растительные побеги, цветы и плоды, словно из большого небесного горшка. Это один из важнейших мотивов средневекового армянского искусства. Армяне как монофизиты/миафизиты придавали гораздо большее значение божественной природе Христа, чем человеческой, поэтому изображение его тела они считали акцентированием менее существенного. По этой причине их кресты не содержат распятого тела, а символизируют результат божественного спасения через живую растительность, прорастающую из креста. После освобождения от арабов в VIII веке эта символика превратилась в богатый орнамент, покрывающий всю поверхность камня, — «крест-камень», или хачкар.
Два «живых креста» отличаются друг от друга в деталях, как и каждый хачкар имеет свою уникальную орнаментику. Не менее важны и мотивы, окружающие их.
На выставленной левой створке над двумя плечами креста изображены небольшой греческий крест и шестиконечная звезда, в центре которых находится вращающийся солнечный символ. В ту эпоху шестиконечная звезда ещё не была еврейским символом и не была также «печатью Соломона» в исламской традиции, а представляла собой апотропеический знак, широко распространённый на древнем Ближнем Востоке; вместе с заключённым в ней солнечным символом она обозначала вечность. В средневековых армянских и курдских визуальных традициях она также использовалась, например у курдско-армянского рода Хасан-Джалалянов, правившего в Карабахе, а также у курдских езидов.
Шпиль главного купола езидского курдского святилища в Кивекси
Шестиконечная звезда с солнечным символом в центре рядом с полноценным солнечным диском в центральном езидском святилище Лалиш
Надгробие армяно-курдского князя Хасана-Джалала, разделённое на две половины, в кафедральном соборе Гандзасара его династии
Малые символы, окружающие хачкар на правой створке ворот, обозначают дальнейшие спасительные последствия «живого креста». В верхней левой части изображена пальма — дерево мученичества и победы, над которой большая птица, украшенная солнечным диском, поднимает животное — возможно, овцу, символ души, возносимой Христом на небеса. Вокруг расположены фигуры святых, представляющие живую Церковь, собранную вокруг креста. Две фигуры справа, по-видимому, держат евхаристический хлеб и чашу. Между ними находится большой вращающийся солнечный диск, который из до-христианского кавказского солнечного культа превратился в армянский христианский символ вечности под названием аревахач («солнечный крест»), сегодня имеющий даже собственный символ Юникода: ֎.
Центральный большой хачкар на обеих створках ворот обрамлён тремя полосами с каждой стороны — одной сверху и двумя снизу. В рамках средневековой четырёхчастной системы толкования верхние полосы соответствуют анагогическому смыслу, указывающему на небесную реальность, а нижние несут аллегорический смысл, связанный с Церковью и историей спасения.
Более того, две верхние сцены связаны и типологически: ветхозаветная сцена на левой створке служит прообразом новозаветного изображения на правой.
В верхней части левой створки едва различимая из-за трещины мужская фигура прижимает к себе головы двух животных, удерживая их за шеи. Эта композиционная формула была широко распространена по всему Ближнему Востоку ещё до христианства; в научной литературе она известна как «Владыка зверей» (The Master/Mistress of Animals), где центральная мужская или женская фигура — человек или божество — симметрично удерживает по сторонам двух животных, чаще всего одинаковых и обычно львов.
Как это часто бывает, христианское искусство здесь использует более древнюю формулу, наделяя её новым смыслом. В данном случае этим новым смыслом становится Даниил во рву львином. В западном романском искусстве Даниил обычно изображается стоящим в молитве, а львы спокойно сидят вокруг него, усмирённые силой его молитвы. Однако на вратах Ахпата сохраняется древняя формула: он демонстрирует свою власть над ними, обнимая их за шеи.
Даниил во рву львином и три отрока в пещи огненной. Ахтамар, армянский кафедральный собор, 915–921. Три фигуры орантов появляются ниже на ахпатских вратах, в сцене Крещения Христа.
Композиция сцены напоминает придворный стиль, процветавший в Ани, армянской царской столице, вплоть до сельджукского завоевания 1045 года. Геральдическая трактовка львов напоминает львов на стенах и дворцах Ани. Для армянского правителя Даниил был идеальным образцом: верный вождь, которого поддерживает и легитимирует вера в Бога среди окружения враждебных язычников.
Над львом справа вокруг плетёного креста обвивается змея, пытающаяся проглотить маленького ягнёнка — символ человеческой души. Однако змею хватает птица, похожая на феникса-солнечный крест на правой створке, продолжая месопотамскую иконографическую формулу «орёл и змея». Это небольшое изображение действует почти как полевой комментарий, объясняющий божественное спасение Даниила.
Когда Даниила бросили в львиный ров, вход закрыли большим камнем и запечатали, однако пророк вышел невредимым. Средневековая экзегеза толковала это как прообраз погребения и воскресения Христа. И действительно, на правой створке мы видим Maiestas Domini — воскресшего Христа, победившего смерть и вознесшегося на небеса: уже не только владыку львов, но владыку всей вселенной, Пантократора.
Две полосы под хачкаром главным образом изображают сцены охоты. Охота на церковных вратах?
Покровителями Ахпата и других армянских монастырей были князья, для которых охотничьи сцены играли важную роль в саморепрезентации: правитель, поражающий сильного или благородного зверя. Этот мотив, унаследованный от персидской царской иконографии, после принятия христианства стал также обозначать борьбу добра и зла — праведного правителя, защищающего свою страну (как это делали здесь Закаряны), самого Христа как защитника своего народа от зла и верующего человека, ежедневно сражающегося с грехом. Таким образом, в четырёхчастной библейской интерпретации сцена в буквальном смысле относится к князю-донатору врат, в аллегорическом — ко Христу как владыке мира, а в моральном — к борьбе против зла.
Охотник, очевидно, охотится на медведей. Это особенно подчёркивает аллегорический смысл, поскольку в Средние века медведь был символом гнева — одного из семи смертных грехов — и всех бедствий, происходящих от гнева, включая войну и общественный хаос. В армянском контексте ещё важнее то, что голова языческого царя Трдата, отказавшегося принять христианство, превратилась в медвежью, и лишь святой Григорий Просветитель смог спасти его, обратив в христианство и вернув ему человеческий облик, превратив звероподобного язычника вновь в человека.
Охотнику помогают и приручённые животные. Под лошадью изображена охотничья собака.
Но что представляют собой две другие фигуры — та, что сидит позади охотника на коне, и её пара, восседающая на голове медведя?
От средневекового аллегорического изображения нельзя ожидать зоологической точности. Но, насколько можно распознать, сцена изображает двух гепардов — азиатских охотничьих гепардов (Acinonyx jubatus venaticus).
Охота с гепардами была привилегией элиты средневековой Персии и всего персидского культурного мира. Гепард, с рождения приученный к человеку и лошади, сидел позади всадника именно в той позе, что изображена здесь, а затем спрыгивал и преследовал добычу. Его присутствие на ахпатских вратах показывает, насколько глубоко кавказская христианская элита была интегрирована в иранскую аристократическую визуальную культуру.
Всадник-охотник с гепардом. Иран, конец XII — начало XIII века, MET
Охота с гепардами была особенно популярна в находившейся под персидским влиянием империи Великих Моголов в Индии. Великий Акбар (1556–1605) содержал более 1000 гепардов. Его самые известные охотничьи подвиги были изображены в отдельных картинах, а известно и о редком случае, когда одно особенно ценное животное во время придворных процессий перевозили на паланкине. Акбар-наме содержит подробные описания их приручения, дрессировки и использования на охоте.
Охота Акбара с гепардами. Придворные художники Лал и Санвала, 1572
Семья гепардов в скалистом пейзаже, 1575–1580. Приписывается придворному художнику Акбара Басавану. Из частной коллекции Садруддина Ага Хана, продано на аукционе Christie’s 28 октября 2025 года
Любимый гепард Типу Султана из Майсура, 1806
Индийские гепарды с их смотрителями
Однако самое удивительное изображение гепарда известно нам из Флоренции, из капеллы Палаццо Медичи, где в «Шествии волхвов» Беноццо Гоццоли гепард сидит на седле юного Джулиано Медичи в позе, напоминающей изображение на воротах Хагпата. Известно*, что Медичи высоко ценили экзотических животных и действительно владели гепардами, привезёнными из Персии.
Таким образом, гепард выступает своего рода эмблемой благородства охотника — будь то князь, заказавший ворота, или сам Христос, «охотящийся» на зло.
В отличие от охотничьей сцены, на правой створке ворот мы видим изображение Христа в том виде, как оно известно по современным армянским миниатюрам. Фигуральные детали, начиная с XIII века появляющиеся в армянском монументальном публичном искусстве — таких как хачкары и порталы — и ранее избегавшиеся по богословским причинам, в значительной степени заимствовались из рукописной традиции, где они функционировали как повествовательные иллюстрации и не создавали риска догматических искажений.
Скевра, Киликия, 1193. Матенадаран MS1635
Таронское Евангелие, 1038. Матенадаран MS6201
Варджеш, Васпуракан, 1305. Матенадаран MS2744
Христос, погружённый в Иордан — окружённый на изображении вздымающимися водами реки — слева от него находится Иоанн Креститель, справа — три ангела, а сверху нисходит Святой Дух в виде голубя. Ноги Христа стоят в глубине Иордана, попирая поверженную фигуру зла, как и в некоторых миниатюрах.
Изображение Крещения является логическим продолжением охотничьей сцены слева как аллегории борьбы с грехом и, в конечном счёте, как конечной парадигмы освобождения от греха.
На нижнем регистре мы видим ещё две охотничьи сцены — аллегория это или нет, они, безусловно, входили в число любимых мотивов князя-заказчика, а для монахов, создававших иконографическую программу, не составляло труда выбрать сцены, которые нравились бы ему и одновременно допускали богословское толкование.
На левой створке изображена охота на безоарового козла, на правой — охота на льва. Оба животных являются древними символами персидской царской идеологии. Украшенный козёл и вставший на дыбы лев напоминают аналогичные фигуры в сасанидском торевтике.
Королевская охота на козлов сасанидского царя Пероза (459–484) или Кавада I (488–497, 499–531)
Охота на львов сасанидского царя Ормизда II (303–309)
В персидской иконографии охота на этих двух животных прославляла силу правителя и его способность устанавливать порядок над хаосом. Эти изображения ценились и современной армянской элитой — в том числе князьями Закаридами. Для богословски настроенного зрителя эти сцены могли интерпретироваться как аллегории борьбы с грехом и, в анагогическом смысле, как божественное установление мирового порядка.
От этих наиболее земных сцен изображение постепенно поднимается к всё более высоким сферам реальности, достигая на вершине ворот образа искупленного человека и прославленного Спасителя.
Подобная динамика видна и между двумя створками ворот: более «земные» сцены левой створки находят своё трансцендентное завершение на правой.
Остаётся лишь надеяться, что усилия по приобретению правой створки также увенчаются успехом, и обе части ворот вновь можно будет увидеть вместе — выдающийся памятник армянского искусства, переживший столь многое.
Монастырь Ахпат. В центре церковь Сурб Ншан, перед ней большой гавит.
Add comment