Среди многочисленных надгробных стел, сохранившихся в обширном некрополе Аполлонии, помимо уже рассмотренной ранее, есть ещё несколько не менее любопытных. Одна из них — эта римская погребальная стела I века н. э., в центре которой притаился заяц.
Заяц — символ робости — на римском надгробии, где скорее ожидаешь увидеть орла, льва или, быть может, коня?
Давайте внимательнее посмотрим, что же перед нами на самом деле.
В верхней части камня безошибочно узнаётся очаровательный большеглазый заяц. Изогнутые линии вокруг него поначалу могут показаться входом в нору, однако при более внимательном рассмотрении становится ясно, что это свисающие ленты венка, расположенного над ним. Вместе они образуют защитный балдахин — такой, какой в римском погребальном культе возводили над свежей могилой, чтобы уберечь душу умершего от злых духов во время её пути в подземный мир.
Поместив зайца под этот балдахин, скульптор связывает его с душой и одновременно отделяет от земного мира. Поэтому эта часть рельефа изображает не мир живых, а священное пространство загробного мира.
Хотя подобный мотив встречается редко, зайцы, связанные с душой и загробной жизнью, известны и на других римских надгробиях. Один из примеров — надгробие из Линкольна, где молодой человек держит зайца в руках. Другой можно увидеть на вершине гробницы военного врача в Ньюкасле.
В обоих случаях заяц выступает в роли психопомпа — проводника души. Его быстрота символизирует стремительное путешествие души к месту её упокоения в загробном мире, а как священное животное Диониса (Вакха) он также напоминает о блаженном пире, ожидающем праведных после смерти.
Под зайцем находится греческая надпись:
ΒΑΛΕΡΙΟΣ ΣΕΚΟΥΝΔΟϹ
Ο ΠΑΤΡΟΙϹ ΜΝΗΜΙ
ΟΝΕΘΗΚΕΝ
Валерий Секунд воздвиг этот погребальный памятник своим родителям.
Надпись Ο ΠΑΤΡΟΙϹ ΜΝΗΜΙ ΟΝΕΘΗΚΕΝ, вместо стандартного греческого οἷς πατράσι μνήμης ἐνέθηκεν, может быть просто результатом свободного правописания — или, возможно, местной диалектной формы. Однако ещё более удивительно то, что на памятнике указано только имя посвятителя, а не имена умерших. Почему?
Стела, разумеется, была воздвигнута в память об умерших. Однако это могло быть сделано и без упоминания их имён, подобно тому как бесчисленные надгробия на всём Востоке не содержат имён: пока семья существовала, все знали, кто покоится под камнем; когда же семья исчезала, кому ещё нужно было это знать? В то же время памятник выполнял и другую важную функцию: он публично демонстрировал pietas, провозглашая, что Валерий Секунд добросовестно исполнил свой сыновний долг перед родителями. Таким образом, памятник умершим одновременно служил и повышению престижа живых членов семьи.
Существует и другое возможное объяснение. В это время Апполония находилась в процессе превращения из греко-иллирийского города в римский. Имя Валерий Секунд явно указывает на римское гражданство. Его родители могли всё ещё носить греческие или иллирийские имена и никогда не получить римского гражданства. Их сын, напротив, его уже получил, и, подчёркивая своё полное римское имя, он публично демонстрировал социальное возвышение семьи и новый правовой статус.
Рим взял Апполонию под свой контроль в 229 г. до н. э., после Первой Иллирийской войны. Однако официально город не был завоёван: он добровольно сдался римскому флоту в обмен на защиту от пиратов и войск иллирийской царицы Теуты. Хотя формально он оставался независимым союзником, на практике он стал римским протекторатом и постоянным плацдармом и военной базой римских легионов на Балканах.
Когда македонский царь Филипп V осадил город в 214 г. до н. э., римское вспомогательное войско под командованием Марка Валерия Левина успешно его защитило, окончательно закрепив его связь с Римом. Около 146 г. до н. э. порт города стал западным окончанием Виа Эгнатия — главной военной дороги империи через Балканы.
Во время гражданской войны между Юлием Цезарем и Помпеем Апполония поддержала Цезаря. После его победы в 48 г. до н. э. он даровал городу автономию и налоговый иммунитет (civitas libera et immunis). В 45 г. до н. э. он отправил туда своего внучатого племянника Октавиана, чтобы тот получил практический опыт провинциального управления и военного дела в рамках подготовки к планируемому походу против парфян. Именно в Апполонии будущий император Август приобрёл значительную часть тех политических навыков и стратегического понимания, которые позднее позволили ему уничтожить Римскую республику и установить принципат. Здесь же укрепилась его дружба с Марком Випсанием Агриппой, который стал его наиболее выдающимся полководцем и одним из главных архитекторов римского военного могущества. Здесь же астролог Теоген предсказал по гороскопу Октавиана, что ему суждено править миром. И именно во время пребывания Октавиана в Апполонии был убит Юлий Цезарь. Если бы он находился в Риме, он, вероятно, разделил бы судьбу Цезаря. Но безопасность Апполонии и политическая поддержка расположенных поблизости легионов дали ему решающее преимущество, позволившее ему победить в последующих гражданских войнах и стать первым римским императором. Позднее Август подтвердил привилегии Апполонии, сохранив её налоговый иммунитет и автономный статус, благодаря чему она стала одним из самых процветающих городов региона.
Наконец, возможно также, что стела стояла над местом захоронения целой семьи. Это объясняло бы, почему здесь не изображена отдельная фигура, держащая зайца, как на линкольнской надгробной стеле. Здесь одинокий заяц служил проводником всех душ, погребённых под ним.
Наконец, под надписью отчётливо высечены три предмета: кувшин (oinochoe или urceus) для возлияний; трёхногий сосуд (tripus), использовавшийся для жертвоприношений или как кадильница; и кресло (cathedra или klismos), место главы семьи, которое во время погребальной трапезы намеренно оставляли пустым как место для духа предков. Вместе эти три предмета символизируют правильное совершение поминальных обрядов по умершим.
В римской Аполлонии погребальная трапеза (silicernium или cena novendialis) была не просто выражением скорби. Она служила также демонстрации социального статуса, укреплению общинных связей и примирению живых с духом умершего.
В день похорон ближайшие родственники приносили жертву у могилы, которая в Аполлонии находилась в северном или восточном некрополе за городскими стенами. Обычно это было жертвоприношение свиньи божествам, связанным с плодородием земли и царством мёртвых.
После погребальной процессии и кремации или захоронения семья сразу же устраивала скромную символическую трапезу (silicernium) у могилы. Считалось, что дух умершего (manes) присутствует и разделяет трапезу с живыми. Высеченные предметы в нижней части стелы точно фиксируют этот момент. В трёхногом сосуде сжигали уголь, на который насыпали ароматные благовония для очищения места. Из кувшина возливали вино, молоко или воду на землю или в специальные возливательные каналы, встроенные прямо в гробницу. Плакальщики сидели на высеченных креслах и скамьях, подобных тем, что изображены на самом памятнике.
Затем семья возвращалась домой и соблюдала девять дней строгого траура. В этот период дом считался ритуально нечистым; члены семьи не брились, не носили украшений и надевали тёмные траурные тоги (toga pulla).
На девятый день семья возвращалась к могиле для торжественной погребальной трапезы (cena novendialis). В меню входили яйца, чечевица, фасоль, птица, морепродукты, свежий хлеб и вино. Одно кресло специально оставляли пустым в честь умершего, а перед ним ставили еду и напитки, обозначая, что покойный по-прежнему остаётся членом семьи. По завершении трапезы участники формально снимали траурные одежды, возвращались к обычной жизни и считали умершего полностью принятым в число духов предков (Di Manes).
Эта трапеза не была единичным событием. Каждый февраль, во время римских праздников Parentalia и Feralia, а также в годовщину рождения умершего, жители Аполлонии возвращались к могиле, чтобы повторить ритуальную трапезу, вновь используя трёхногий сосуд и кувшин для возлияний.
Стела, таким образом, несёт ясное послание: «Вот Валерий Секунд, который, получив гражданство новой римской власти, исполнил свой долг перед родителями, соблюдая надлежащие погребальные обряды, чтобы их души могли быстро достичь своего упокоения в загробном мире со скоростью зайца». Он воздвиг достойный памятник и им, и себе. Однако, с практической сдержанностью, подобающей благоразумному римскому гражданину, он не высек их имён, благодаря чему памятник может увековечивать всех членов семьи, умерших ранее — или ещё только имеющих умереть — до конца времён, или по крайней мере до того момента, когда в Аполлонию забредёт странствующий венгр и напишет этот пост.
Add comment