Уже несколько дней мы огибаем Арарат, направляясь от озера Ван к Тао-Кларджети, и у торговцев коврами я снова и снова встречаю один тип ковра, которого прежде никогда не видел. На дорожном ковре один за другим расположены три тoранжа (ромбовидных или шестиугольных медальона), а внутри них и вокруг них стоят многочисленные маленькие животные. Продавцы предлагают этот тип под названием «араратский ковёр» и утверждают, что ткачи изобразили на них животных, выходящих из Ноева ковчега.
Животных действительно очень много, и если посмотреть на обе стороны осесимметричного ковра, они действительно стоят парами. Однако специальная литература ничего не знает об «араратских коврах». Там, где это выражение всё же встречается, оно либо означает любой ковёр из курдских деревень Арарата, либо утверждается, что речь идёт о типичной торговой ковровой выдумке, о базарной романтике, призванной повысить ценность товара в глазах покупателя из христианского мира — словно он приобретает часть местной традиции с библейскими корнями.
Эти животные — не те, которых Ной видел с капитанского мостика ковчега, а прежде всего те, которых могла видеть во дворе курдская женщина-ковровщица. Это животные, которые означали для неё и её семьи изобилие, богатство и уверенность в завтрашнем дне: овца, верблюд, коза. Или же животные, которые несли дополнительное положительное символическое значение: конь — мужественность, высокий статус и свободу; павлин — рай и весеннее обновление; петух — победу света; птицы — человеческую душу и связь с потусторонним миром. И, конечно, лев: появись он во дворе, это было бы предвестием большой беды, но изображённый на ковре, он становился великим защитником. Эти значения — не ковровые фантазии, а сознательная часть традиции создателей и ожиданий заказчиков.
В определённом смысле это всё же араратские ковры: такие дорожки с тремя торанжами и множеством животных особенно характерны для кочевых ткачей этого региона — курдских племён, живших на западных и восточных склонах Арарата, шахсеванов соседней иранской пограничной области, а также кашкаев, переселившихся отсюда в Южный Иран. Именно они находились в непосредственной, повседневной и почти духовной связи с животными; в отличие от дисциплинированного стиля мастеров оазисных городов, часто следовавших образцам из книг с узорами, именно они могли позволить себе эту свободную, игровую импровизацию. Для их тканей характерен и этот horror vacui — стремление заполнить каждое маленькое пространство множеством мелких фигур, несущих положительный смысл и защищающих от несчастий.
Add comment