«Когда наши славные и знаменитые предки, о хан, впервые ступили на эту землю, где со временем они приобрели великое и грозное имя, они воскликнули: „Кара бак!“ — „Смотрите, там снег!“ С тех пор эта страна называется Карабахом. Прежнее её название было Сюник. Ибо ты должен знать, хан, что наша родина очень древняя и славная. Караулы, тёмные духи, живут в наших горах и охраняют несметные сокровища. В наших лесах есть священные камни, а из земли бьют святые источники. У нас есть всё. Пройди по городу, оглянись — работает ли кто-нибудь? Почти никто! Грустит ли кто-нибудь? Никто! Трезв ли кто-нибудь? Никто! Ты только будешь смотреть в изумлении, мой юный господин!»
И действительно, я с изумлением смотрел, какие же превосходные лжецы эти люди. Нет такой истории, которую они не придумали бы для прославления своей родины. Ещё вчера один дородный армянин пытался убедить меня, что христианская церковь Марас в Шуше имеет возраст пять тысяч лет.
Шуша — город чудес. Он построен в горах, на высоте пяти тысяч метров, среди лесов и рек. Здесь мирно живут бок о бок армяне и мусульмане. На протяжении веков город был мостом между странами Кавказа, Персией и Турцией. Местные жители с очаровательно детским преувеличением иногда называют свои маленькие глинобитные домики дворцами. Эти люди никогда не устают сидеть на ступенях перед своими дверями, курить трубки и снова и снова рассказывать друг другу, сколько раз карабахские генералы спасали Российскую империю и самого царя, и какая ужасная участь ожидала бы их, если бы они доверили свою защиту кому-либо другому».
Курбан Саид: Али и Нино, 1938
(Азербайджанский роман, написанный в парижской эмиграции, рассказывает о Шуше до 1914 года)
Поздним вечером мы прибываем в Шушу — Şuşa по-азербайджански, Shushi по-армянски. Глинобитные хижины давно исчезли; на их месте теперь стоят советские многоквартирные дома. Многие дворцы — двухэтажные каменные дома XVIII–XIX веков, построенные из резного камня, — всё ещё сохранились в старом городе. Объединяет их одно: они стоят частично или полностью лишённые крыш, выгоревшие и заброшенные.
Поднимаясь по крутым улицам, мы понимаем, почему Шуша была ключом к Степанакерту во время Карабахской войны; почему азербайджанская артиллерия удерживалась здесь даже тогда, когда армянская армия в феврале 1992 года вошла в соседний Ходжалы, отрезав его от аэропорта и совершив резню среди азербайджанского населения этого поселения; и почему армянское верховное командование в Степанакерте решило ценой огромных человеческих потерь и разрушений осадить и захватить горный город 8–9 мая, в День Победы, который принёс им также победу над Карабахом. Мы смотрим вниз с остатков городских стен. В шестистах метрах под нами, всего в нескольких километрах, лежит столица Карабаха, которую азербайджанская артиллерия обстреливала в течение четырёх месяцев начиная с 10 января, превратив почти все дома в руины и убив две тысячи мирных жителей.
Разрушение Шуши было вызвано не столько самой короткой осадой, сколько армянскими мирными жителями, вошедшими в город вслед за армией, которые разграбили и подожгли дома бежавших азербайджанских жителей. Но это было не первое разрушение Шуши в этом столетии. После Первой мировой войны, во время территориального конфликта между недолго существовавшими независимыми государствами Арменией и Азербайджаном, в конце марта 1920 года азербайджанская армия и азербайджанские жители Шуши в течение четырёх дней уничтожали армянское население города и разрушили армянский квартал. Из семнадцати церквей, прославленных Курбаном Саидом, сохранились только две; лишённые своих прихожан, они пережили советскую эпоху, будучи превращёнными в склады. Из сорока пяти тысяч жителей довоенного города осталось лишь пять тысяч. Когда Осип Мандельштам десять лет спустя путешествовал по Кавказу, он всё ещё мог написать в 1931 году:
|
…Так, в Нагорном Карабахе, |
Шуша, руины армянского квартала, около 1920 года.
Сегодня ситуация изменилась на противоположную. Армянский собор был восстановлен, как и несколько домов в его окрестностях. Здесь живут нынешние четыре тысячи жителей города — в основном армяне, бежавшие из Азербайджана, — тогда как до 1992 года население города составляло пятнадцать тысяч человек. Сегодня азербайджанский квартал мёртв.
Поворачивая к бывшей рыночной площади, мы чувствуем, будто оставили город позади. Асфальт исчезает, и мы пробираемся по грязи среди глубоких луж талого снега. Окна многоквартирных домов зияют чёрной пустотой. От советского Дома культуры сохранился лишь фасад со сталинским барочным фронтоном. В конце площади всё ещё стоит Верхняя мечеть, построенная в 1787 году. Перед ней чёрная табличка на армянском и английском языках сообщает, что она находится под государственной охраной. В отличие от армянского кладбища в Джульфе, маленькое азербайджанское кладбище в её саду действительно не было разрушено. Однако государственная охрана не защищает от времени, которое медленно разрушает мозаичные покрытия минаретов, арки мечети и её кирпичный фасад. На фотографиях 2007 года крыша над минаретами ещё стояла; сегодня вместо неё мы видим лишь странную конструкцию, вероятно использовавшуюся для демонтажа крыши после того, как она стала опасно неустойчивой.
Шуша, Верхняя мечеть, 1988.
Ниже рыночной площади, за бывшим культурным центром, находится Нижняя мечеть, построенная в 1874 году и находящаяся в столь же плачевном состоянии. Во дворе играют дети. Заметив нас, они совершенно естественно принимают нас в свой круг доверия и показывают нам свою коллекцию оружия, собранного под руинами окружающих зданий. «Азербайджанское. Всё это оставили азербайджанцы». «А куда они ушли?» «Вернулись в Азербайджан». «А вы пришли оттуда?» «Конечно нет. Мы отсюда, из Шуши. Мы не беженцы, не беженцы!»
Они показывают нам тайные проходы, ведущие к минаретам и на вершины куполов. Если смотреть снизу, арки здания всё ещё кажутся целыми, но сверху видно, что среди лишённых крыш куполов уже растут молодые деревья, которые со временем разорвут кирпичные своды.
Наши спутники присоединяются к нам и настойчиво хотят показать всё. «Это были персидские дома». «Не азербайджанские?» «Нет, нет. Там жили азербайджанцы. А здесь — персы». «А что с ними стало?» «Они тоже ушли». «А здесь была тюрьма», — говорят они, показывая на обрушившийся подвал культурного центра. Мы не спрашиваем, кто кого здесь держал в заключении.
Возвращаясь по главной улице, мы следуем совету Мустафы-аги и смотрим, работает ли кто-нибудь. Мы с радостью замечаем, что почти каждый вход полон жизни: кто-то грузит осла, кто-то режет мясо, шьёт или изготавливает черепицу. Фотограф в своей мастерской запечатлевает то, как выглядело время, когда в Шуше армяне и мусульмане жили бок о бок в мире.
«— О, хан, — сказал Мустафа-ага, — ваши предки вели войны, но вы сидели в Доме мудрости и стали образованным человеком. Значит, вы слышали о славе искусств. Персы гордятся Саади, Хафизом и Фирдоуси, русские — Пушкиным, а на далёком Западе жил поэт по имени Гёте, который написал стихотворение о дьяволе.
«— Неужели и эти поэты происходили из Карабаха?» — спросил я.
«— Нет, благородный господин, но наши поэты лучше, даже если они отказываются заточать свои слова в тюрьму мёртвых букв. Они слишком горды, чтобы записывать свои стихи — они их поют».
Qubanın ağ alması («Белые яблоки Кубы»), в ладу мугама Байаты-Шираз, исполняет Миралан Мираланов. Из компакт-диска Azeri Love Songs. Карабах, и особенно Şuşa, считались центром традиционной азербайджанской музыки мугам.
Add comment